Below are the 15 most recent journal entries recorded in y_llyss' LiveJournal:

Thursday, August 6th, 2009
8:27 pm	bomelf.livejournal.com/61143.html (1 Comment |Comment on this)
Sunday, August 13th, 2006
2:56 am	ДЛЯ ТЕХ КОГО МОЖЕТ ЭТО ИНТЕРЕСОВАТЬ. В Гамале все погибли, кроме двух сестёр Филиппа. Во время тройной зачистки их не смогли найти. Гамала относилась к городам крепостного типа, куда очень трудно ворваться и откуда нельзя уйти. С трёх сторон высокие стены, а с четвёртой - гребень обрыва, висящий над чёрной прорвой, куда страшно даже смотреть. Около пяти тысяч жителей, когда ещё были живы, бросились в эту пропасть, предпочитая лёгкую смерть. С ними были деньги и вещи - довольно странный обычай! Спуститься туда сложно, подниматься еще трудней. Но кое-кто из солдатиков всё же вернулся с добычей. (И некоторые предметы сохранились до наших дней.) Хронист, описавший все это, был горек, сух и спокоен. Он пришел туда с победителями, в одних цепях, налегке. До того, как попасть в плен, он был храбрый и стойкий воин, и командовал обороной в небольшом городке. Потом их загнали в пещеры и обложили туго, и когда между смертью и рабством им пришлось выбирать, они после долгих споров поклялись, что убьют друг друга. Он остался последним. И он не стал умирать. Он писал прекрасные книги. Он улыбался славе. Его любили красавицы. У него удалась судьба. Он и сегодня известен нам как Иосиф Флавий. Флавий - это имя хозяина. А Иосиф - имя раба. Мы обязаны памятью предателям и мародерам. Мы обязаны сладостью горьким всходам земли. Мы обязаны жизнью двум девочкам, тем, которым удалось спрятаться так, что их не нашли ЮриЙ Михайлик ГАМЛА НЕ ПАДЕТ ВНОВЬ АДОНАЙ ЭЛОХЕЙНУ ЭЛОХЕЙНУ ЭХАТ (14 Comments |Comment on this)
Sunday, July 17th, 2005
12:16 am	И продолжение следует…(см.предыдущую запись) МАСС-МЕДИУМ ТАК ГОВОРИЛ ДОСТОЕВСКИЙЪ - 2 - Когда израильтяне ездили на юг, к измаильтянам, они все, что имели, меняли на бальзамические смолы. А мы - что мы обменяем на бальзамические смолы, если поедем на юг, к измаильтянам? Клятва, гарантия, порука, залог - что найти взамен этому всему? Чем клясться, за кого поручиться и где хоть один залог? Вот даже старец Лаван, во всем изверившийся, клялся дочерьми, не зная, что еще можно избрать предметом? А есть ли у кого-нибудь из нас во всей России хоть одна дочь? А если есть, сможем ли мы поклясться дочерьми? Венедикт Ерофеев. Василий Розанов глазами эксцентрика Венедикт Ерофеев. Василий Розанов глазами эксцентрика -Вы вот в царствие небесное билет возвращали, почитая его за ни что перед слезой ребенка. А мы детишек наших, с Россией вместе, разве, что на фарш не пускаем. (И то пока коммерческой выгоды не усматриваем) Дорогу к будущему счастию ими умащиваем. И даже помнить забыли, что это, по меньшей мере, некрасиво. Мы мелкие и плоские, как экраны наших телевизоров. И нет нам ходу оттуда в мир Божий, потому, как мы себя не помним. Не взойти солнцу завтрашнему, коли, забыли, куда закатилось вчерашнее. Двести лет российской истории неизблеванным, кровавым комом стоят у нас в горле… -В злые минуты мне представлялась иногда Россия какой-то трясиной, болотом, на котором кто-то затеял построить дворец. Снаружи почва как бы и твердая, гладкая, а между тем это нечто вроде поверхности какого-нибудь горохового киселя, ступите - и так и скользнете вниз, в самую бездну. По-моему, если уж всё говорить, так просто боятся какого-то обычая, какого-то принятого на веру правила, почти что предрассудка; но если б чуть-чуть "доказал" кто-нибудь из людей "компетентных", что содрать иногда с иной спины кожу выйдет даже и для общего дела полезно, и что если оно и отвратительно, то всё же "цель оправдывает средства", - если б заговорил кто-нибудь в этом смысле, компетентным слогом и при компетентных обстоятельствах, то, поверьте, тотчас же явились бы исполнители, да еще из самых веселых. О пусть, пусть это смешнейший мой парадокс! Я первый подписываюсь под этим определением обеими руками, но, тем не менее, уверяю вас, что это точь-в-точь так бы и было. Цивилизация есть, и законы ее есть, и вера в них даже есть, но - явись лишь новая мода, и тотчас же множество людей изменилось бы. Конечно, не все, но зато осталась бы такая малая кучка, что даже мы с вами, удивились бы, и даже еще неизвестно, где бы мы сами-то очутились: между сдираемыми или сдирателями? Что хорошо и что дурно - вот ведь чего, главное, мы не знаем. Всякое чутье в этом смысле потеряли. Все прежние авторитеты разбили и наставили новых, а в новые авторитеты, чуть кто из нас поумнее, тот и не верует, а кто посмелее духом, тот из гражданина в червонного валета обращается. Ничего нет несчастнее такого преступника, который даже перестал себя считать за преступника: это животное, это зверь. Что ж в том, что он не понимает, что он животное и заморил в себе совесть? Он только вдвое несчастнее. Вдвое несчастнее, но и вдвое преступнее. Мало того, ей-богу начнет сдирать, со спин кожу, да еще провозгласит, что это полезно для общего дела, а стало быть, свято. Как же, в каком же смысле приступить к работе-то над собой, если не знаешь, что хорошо, что худо? Спокойствия в умах нет, и это во всех слоях, спокойствия в убеждениях наших, во взглядах наших, в нервах наших, в аппетитах наших. Труда и сознания, что лишь трудом "спасен будеши", - нет даже вовсе. Чувства долга нет, да и откуда ему завестись: культуры полтора века не было правильной, пожалуй, что и никакой. "К чему я стану трудиться, коли я самой культурой моей доведен до того, что всё, что кругом меня, отрицаю? А если и есть колпаки, которые думают спасти здание какими-то европейскими измышлениями, - то я и колпаков отрицаю, а верю лишь в то, что чем хуже, тем лучше, и вот вся моя философия". Уверяю вас, что у нас теперь это очень многие говорят, про себя, по крайней мере, а иные так и вслух. И, однако, говорящий такие афоризмы человек сам-то ведь из костей и плоти. "Чем хуже, тем лучше, - говорит он, - но это ведь только для других, для всех, а самому-то мне пусть будет как можно лучше", - вот ведь как он разумеет свою философию. Аппетит же у него волчий. Мужчина с медведя, а нервы у него женские, расстроенные, избалованные; жесток и сластолюбив, ничего перенесть не может, "да и к чему-де утруждать себя и переносить» И бесспорно, что в последние двадцать лет даже ужасно много русских людей вдруг вообразили себе почему-то, что они получили полное право на бесчестье, и что это теперь уже хорошо, и что их за это теперь уже похвалят, а не выведут. Я хочу только, между прочим, заметить, что страшно развелось много капитанов Копейкиных, в бесчисленных видоизменениях, начиная с настоящих, до великосветских и раздушенных. И все-то на казну и на общественное достояние зубы точат. Разумеется, все они быстро превратятся у нас если не в разбойников на больших дорогах, как было с настоящим Копейкиным, то в карманных промышленников, иные в дозволенных, а иные так и прикрывать себя юридически не станут. Иной даже гордо скажет: "Я потому таков, что всё отрицаю и отрицанию способствую". О, разве нет Копейкиных-либералов? Они слишком поняли, что в моде либерализм и что на нем можно выехать. Кто их не видывал: либерал всесветный, атеист дешевый, над народом величается своим просвещением в пятак цены! Он самое пошлое из всех пошлых проявлений нашего лжелиберализма, но все-таки у него неутолимо развит аппетит, а потому он опасен. Вот такие-то первые и примыкают, прежде всего, ко всякой идее о пересадках извне для механического врачевания, группируются и составляют толпу, которую ведут весьма часто весьма честные люди, в сущности, не виноватые в том, что у них такой контингент: "Пусть всякая перемена, только чтоб без труда и готовая, - говорит либеральный Копейкин, - все-таки лучше мне будет с внешней-то переменой, с какой бы там ни было, чем теперь, потому, что, наверное, найду, чем поживиться на первых порах. Вряд ли кто дает себе отчет, всякий действует "просто", а это уже полное счастье. Нынче, как и прежде, все проедены самолюбием, но прежнее самолюбие входило робко, оглядывалось лихорадочно, вглядывалось в физиономии: "Так ли я вошел? Так ли я сказал?" Нынче же всякий и, прежде всего, уверен, входя куда-нибудь, что всё принадлежит ему одному. И в этом ужасно много странного. Неужели это безмыслие в русской природе? Я говорю безмыслие, а не бессмыслие. Ну, не верь, но хоть помысли. По-моему, одно: осмыслить и прочувствовать можно даже и верно и разом, но сделаться человеком нельзя разом, а надо выделаться в человека. Тут дисциплина. Вот эту-то неустанную дисциплину над собой и отвергают иные наши современные мыслители: "слишком-де много уж было деспотизму, надо свободы", а свобода эта ведет огромное большинство лишь к лакейству перед чужой мыслью, ибо страх как любит человек всё то, что подается ему готовым. Мало того: мыслители провозглашают общие законы, то есть такие правила, что все вдруг сделаются счастливыми, безо всякой выделки, только бы эти правила наступили. Да если б этот идеал и возможен был, то с недоделанными людьми не осуществились бы никакие правила, даже самые очевидные. Но я хочу лишь сказать только, что, несмотря на все эти правила, принципы, религии, цивилизации, в человечестве спасается ими всегда только самая незаметная кучка, - правда, такая, за которой и остается победа, но лишь, в конце концов, а в злобе дня, в текущем ходе истории люди остаются как бы всё те же навсегда, то есть в огромном большинстве своем не имеют никакого чуть-чуть даже прочного понятия ни о чувстве долга, ни о чувстве чести, и явись чуть-чуть лишь новая мода, и тотчас же добежали бы все нагишом, да еще с удовольствием. Правила есть, да люди-то к правилам не приготовлены вовсе. Окажут: да и не надо готовиться, надо только правила эти отыскать! Так ли, и удержатся ли долго правила, какие бы там ни были, коли так хочется побежать нагишом? И вот что главное: народ у нас один, то есть в уединении, весь только на свои лишь силы оставлен, духовно его никто не поддерживает. Есть земство, но оно "начальство". Есть суд, но и то "начальство"; есть община, наконец, мир, но и то, как будто бы уж теперь тянет к чему-то похожему на начальство. Газеты полны описаниями, как народ выбирает своих выборных, - в присутствии "начальства", непременного члена какого-нибудь, и что из этого происходит. Но анекдотов этих тысячи, пересчитывать не буду. -Помните, как вы, чувствительно, рассказывали про то, как мужик, из одного куражу, забивает кнутом лошаденку ледащую. У нее глаза добрые уж смертной мукой полны, а он ее за то кнутом, да по глазам.…Сами мы себе, и лошаденка ледащая, и мужичонка ражий и кнут. Неужто мы себя до смерти засекли? Вот и Дмитрий Ваш, Карамазов, когда брату Алешеньке рассказывал про барыню, что ребеночка невинного засекла, замучила, какой ответ от юноши чистого и искреннего, инока святого, услышал? - Смерть ей. Выходит «достойное по делам своим приемлем»? Мы все? -Обстоятельствами всей почти русской истории народ наш до того был предан разврату и до того был развращаем, соблазняем и постоянно мучим, что еще удивительно, как он дожил, сохранив человеческий образ, а не то что, сохранив красоту его… Повторяю: судите русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам, по которым он и в самой мерзости своей постоянно воздыхает. Я не буду вспоминать про его исторические идеалы, про его Сергиев, Феодосиев Печерских и даже про Тихона Задонского. А кстати: многие ли знают про Тихона Задонского? Зачем это так совсем не знать и совсем дать себе слово не читать? А у вас-то у самих, господа русские просвещенные европейцы, много праведников? Укажите мне ваших праведников, которых вы вместо Христа ставите?. Пусть народ грязен, невежествен, варварствен, пусть смеются над моим предположением без малейшего снисхождения, но во всю мою жизнь я вынес убеждение, что народ наш несравненно чище сердцем высших наших сословий и что ум его далеко не настолько раздвоен, чтоб рядом с самою светлою идеею лелеять тут же, тотчас же, и самый гаденький антитез ее, как сплошь да рядом в интеллигенции нашей, да еще оставаться с обеими этими идеями, не зная, которой из них веровать и отдать преимущество на практике, да еще называть это состояние ума и души своей - богатством развития.... Но тема эта обширная. Просто скажу: самый грубый из народа постыдится иных мыслей и побуждений иного нашего "высшего деятеля", я уверен в том, и с отвращением отвернется от большей части дел наших интеллигентных людей. Я уверен, что он не понимает и долго еще не поймет, что можно наедине, за дверями, когда никто не подглядывает, делать про себя пакости и считать их вполне дозволительными, нравственно дозволенными, единственно потому что нет свидетелей и никто не подглядывает, - а между тем эта черта до ужаса часто практикуется в интеллигентном сословии нашем, да еще без малейшего зазрения совести, и даже, напротив, весьма часто с высшим удовлетворением ума и высших свойств просвещенного духа. Я вот в моей речи сказал, что Татьяна, отказавшись идти за Онегиным, поступила по-русски, по русской народной правде, а один из критиков моих, оскорбившись, что у русского народа есть правда, вдруг возразил мне вопросом: "А свальный грех?" Таким критикам разве можно отвечать? Главное, оскорблены тем, что русский народ может иметь свою правду, а стало быть, действительно просвещен. Да разве свальный грех существует в целом народе нашем и существует как правда? Принимает ли его весь народ за правду? Да, народ наш груб, хотя и далеко не весь, о, не весь, в этом я клянусь уже как свидетель, потому что я видел народ наш и знаю его, жил с ним довольно лет, ел с ним, спал с ним и сам к "злодеям причтен был", работал с ним настоящей мозольной работой, в то время когда другие, "умывавшие руки в крови", либеральничая и подхихикивая над народом, решали на лекциях и в отделении журнальных фельетонов, что народ наш "образа звериного и печати его". Не говорите же мне, что я не знаю народа! Я его знаю: от него я принял вновь в мою душу Христа, которого узнал в родительском доме еще ребенком и которого утратил, было, когда преобразился в свою очередь в "европейского либерала". Боже мой, а на Западе, где хотите и в каком угодно народе, - разве меньше пьянства и воровства, не такое же разве зверство, и при этом ожесточение и уже истинное, заправское невежество, настоящее непросвещение, потому что иной раз соединено с таким беззаконием, которое уже не считается там грехом, а именно стало считаться правдой, а не грехом. Но пусть, все-таки пусть в нашем народе зверство и грех, но вот что в нем есть неоспоримо: это именно то, что он, в своем целом, по крайней мере (и не в идеале только, а в самой заправской действительности), никогда не принимает, не примет и не захочет принять своего греха за правду! Он согрешит, но всегда скажет, рано ли, поздно ли: "Я сделал неправду". Если согрешивший не скажет, то другой за него скажет, и правда будет восполнена. Именно народ наш любит точно так же правду для правды, а не для красы. И пусть он груб, и безобразен, и грешен, и неприметен, но приди его срок и начнись дело всеобщей всенародной правды, и вас изумит та степень свободы духа, которую проявит он перед гнетом материализма, страстей, денежной и имущественной похоти и даже перед страхом самой жесточайшей мученической смерти. И всё это он сделает и проявит просто, твердо, не требуя ни наград, ни похвал, собою не красуясь: "Во что верую, то и исповедую". (11 Comments |Comment on this)
Saturday, July 16th, 2005
11:57 pm	Захотелось мне, намедни, интервью. Но ведь поди сами знаете - ситуация с этим делом, как в анекдоте про попов и раввина играющих в преф: А с кем тут играть? Во-во. А с кем говорить-то? Поэтому решил я обратится в те края, где все собеседники живы. Поэтому и придумаля себе игрушку .Обозвал ее - Масс-Медиум. Этакие интервью с тенями великих, вопрошенные с точки зрения одного из младших литературных героев. Предлагал многим. Пристраивал-с.Стиль мой, как водится, признали блестящим ,а концепцию ложной.Или наоборот ,непомню ,право. Ну и ладно.Ну и буду играться сам ,как Кай,нет лучше Каин, выкладывать из ледянных кубиков слово Авель ... И Вы присоединяйтесь. Могу гарантировать одно - слова собеседника я сохранил доподлинно. Итак… МАСС-МЕДИУМ ТАК ГОВОРИЛ ДОСТОЕВСКИЙЪ - 1 Реакционер он, конечно, закоренелый? - Еще бы! - И ничего более оголтелого нет? - Нет ничего более оголтелого. -Более махрового, более одиозного - тоже нет? - Махровее и одиознее некуда. - Прелесть, какая. Мракобес? - "От мозга до костей", - как говорят девочки. - И сгубил свою жизнь во имя религиозных химер? - Сгубил. Царствие ему небесное. - Душка. Черносотенством, конечно, баловался, погромы и все такое?.. - В какой-то степени - да. – Волшебный человек! Как только у него хватило желчи, и нервов, и досуга? Венедикт Ерофеев. Василий Розанов глазами эксцентрика -Федор Михайлович, голубчик Вы наш, что с нами? Вы ведь в Царствии Небесном, поди, все видите. Сбились мы, совсем испаскудились. Негодяи, что с вами в каторге - были святые-то перед нашими мелкими князьками мира сего. Мы «нового неба и новой земли» взыскивавшие, кровью до глубины душ нас объявшей за то платившие. Мы, после всего, в деньги, да либерализм с прогрессом уверовали. В удвоение национального продукта и в невозможность пересмотра итогов приватизации, будь они прокляты. (Это у нас такая всероссийская афера с грабежом произошли). -О, конечно, золотой мешок был и прежде: он всегда существовал в виде прежнего купца-миллионера; но никогда еще не возносился он на такое место и с таким значением, как в последнее наше время. Прежний купец наш, несмотря на ту роль, которую уже повсеместно играл в Европе миллион и капитал, - имел у нас, говоря сравнительно, довольно невысокое место в общественной иерархии. Надо правду сказать - он и не стоил большего. В сущности это был тот же мужик, но лишь развращенный. Прежние купцы-миллионеры разделялись на два разряда - на тех, которые продолжали носить бороду, несмотря на свой миллион, и в огромных собственных домах своих, несмотря на зеркала и паркетные полы, жили немного по-свински, и нравственно и физически. И вот, прежние рамки прежнего купца вдруг страшно раздвигаются в наше время. С ним вдруг роднится европейский спекулянт, на Руси еще прежде неведомый, и биржевой игрок. Современному купцу уже не надо залучать к себе на обед "особу" и давать ей балы; он уже роднится и братается с особой на бирже, в акционерном собрании, в устроенном вместе с особой банке; он уже теперь сам лицо, сам особа. Главное, он вдруг увидал себя решительно на одном из самых высших мест в обществе, на том самом, которое во всей Европе давно уже, и официально и искренно, отведено миллиону. Но грозящая беда не в том, что он думает такие глупости, а в том, что и другие (и уже очень многие), кажется, начинают точно так же думать. Повторю еще: силу мешка понимали все у нас и прежде, но никогда еще доселе в России не считали мешок за высшее, что есть на земле. За достижение цели мы приняли то, что составляло верх эгоизма, верх бесчеловечия, верх экономической бестолковщины и безурядицы, верх клеветы на природу человеческую, верх уничтожения всякой свободы людей, но это нас не смущало нисколько. Мы вполне поверили, да и теперь еще верим, что положительная наука вполне способна определить нравственные границы между личностями единиц и наций (как будто наука, - если б и могла это она сделать, - может открыть эти тайны раньше завершения опыта, то есть раньше завершения всех судеб человека на земле)… Налажено, что мир родит богатство - но ведь лишь десятой доли людей, а эта десятая доля, заразившись болезнями богатства, сама передает заразу и остальным девяти десятым, хотя и без богатства. Заражается же она развратом и цинизмом. От излишнего скопления богатства в одних руках рождается у обладателей богатства грубость чувств. Чувство изящного обращается в жажду капризных излишеств и ненормальностей. Страшно развивается сладострастие. Сладострастие родит жестокость и трусость. Грузная и грубая душа сладострастника жесточе всякой другой, даже и порочной души. Иной сладострастник, падающий в обморок при виде крови из обрезанного пальца, не простит бедняку и заточит его в тюрьму за ничтожнейший долг. Жестокость же родит усиленную, слишком трусливую заботу о самообеспечении. Эта трусливая забота о самообеспечении всегда, в долгий мир, под конец обращается в какой-то панический страх за себя, сообщается всем слоям общества, родит страшную жажду накопления и приобретения денег. Теряется вера в солидарность людей, в братство их, в помощь общества, провозглашается громко тезис: "Всякий за себя и для себя"; бедняк слишком видит, что такое богач и какой он ему брат, и вот - все уединяются и обособляются. Посмотрит иной простак кругом себя и вдруг выведет, что одному-де кулаку и мироеду житье, что как будто для них всё и делается, так стану-де и я кулаком, - и станет. Другой, посмирнее, просто сопьется, не потому, что бедность одолела, а потому, что от бесправицы тошно. Что же тут делать? Тут фатум. Впрочем, русский народный характер мы не только считали ни во что, но и не признавали в народе никакого характера. Мы забыли и думать о нем и с полным деспотическим спокойствием были убеждены (не ставя и вопроса), что народ наш тотчас примет всё, что мы ему укажем, то есть, в сущности, прикажем. На этот счет у нас всегда ходило несколько смешнейших анекдотов о народе. Наши общечеловеки пребыли к своему народу вполне помещиками, и даже после крестьянской реформы.…Наши бывшие помещики гуляют за границей, по всем городам и водам Европы, набивая цены в ресторанах, таская за собой, как богачи, гувернанток и бонн при своих детях, которых водят в кружевах и в английских костюмчиках, с голыми ножками, напоказ Европе. А Европа-то смотрит и дивится: "Вот ведь сколько у них там богатых людей и, главное, столь образованных, столь жаждущих европейского просвещения. Это ведь из-за деспотизма им до сих пор не выдавали заграничных паспортов, и вдруг, сколько у них оказалось землевладетелей и капиталистов и удалившихся от дел рантьеров, - да больше, чем даже во Франции, где столько рантьеров!" И расскажите Европе, растолкуйте ей, что это чисто-русское явление, что никакого тут нет рантьерства, а, напротив, пожирание основных своих фондов, сжигание свечки с обоих концов. Тяжело видеть за границей, куда вот уж двадцать лет ежегодно экспатриируется и где колонизируется наша интеллигенция, - претворение чисто-русского, сырого и превосходного, может быть, материала в жалкую международную дрянь, обезличенную, без характера, без народности и без отечества. Я не про отцов говорю, - отцы неисправимы и бог с ними, - а про их несчастных детей, которых они губят за границей. Объяснить всё это прямо попугайством нельзя. Лакейства мысли у нас много и очень даже, но высшая причина нашей европейской кабалы всё же не лакейство, а скорее наша русская, врожденная нам деликатность перед Европой. Скажут, что ведь это, пожалуй, одно и то же, что и лакейство. Во многих случаях - да, но нельзя сказать, чтоб всегда. (Я, разумеется, об руководящих плутах и не говорю: этим европейцам до Европы ровно никакого дела нет и никогда не бывало. Они, как умные люди, в мутной воде рыбу ловят, все два века ловили.) -И что даже и до отчаяния доводит, Федор Михайлович, после всего, после всего, что с нами было, когда каждую горстку земли нашей хоть к антиминсу подшивай. Когда Господь покарал ли, почтил народ наш мукой едва ли не паче народа иудейского. А мы тельцу золотому задешево, да что там, даром поклонились. С нас и крови то под договором уже не спросили. Откуда. Мы ее все на проезжую дорогу выплеснули. И налили нам вместо - из милостыни, из у нас же сворованного, новейшего патентованного средства для мытья посуды… Мыть нам, не перемыть. -Носится как бы какой-то дурман повсеместно, какой-то зуд разврата. В народ как бы вдруг прорвалась мысль, что мешок теперь всё, заключает в себе всякую силу, а что всё, о чем говорили ему и чему учили его доселе отцы, - всё вздор. Началось обожание даровой наживы, наслаждения без труда; всякий обман, всякое злодейство совершаются хладнокровно; убивают, чтобы вынуть хоть рубль из кармана. Я ведь знаю, что и прежде было много скверного, но ныне бесспорно удесятерилось. Деньгами ни за что не купишь всего; так может только какой-нибудь необразованный купец рассуждать в комедии г-на Островского. Деньгами вы, например, настроите школ, но учителей сейчас не наделаете. Учитель - это штука тонкая; народный, национальный учитель вырабатывается веками, держится преданиями, бесчисленным опытом. Но, положим, наделаете деньгами не только учителей, но даже, наконец, и ученых; и что же? - все-таки людей не наделаете. Люди, люди - это самое главное. Люди дороже даже денег. Людей ни на каком рынке не купишь и никакими деньгами, потому что они не продаются и не покупаются, а опять-таки только веками выделываются. Человек идеи и науки самостоятельной, человек самостоятельно деловой образуется лишь долгою самостоятельною жизнию нации, вековым многострадальным трудом ее - одним словом, образуется всею историческою жизнью страны. Посмотрите на сотни, на тысячи наших внутренних и обыденных, текущих вопросов - и что за всеобщая шатость, что за неустановившийся взгляд, что за непривычка к делу! Вот Россию безлесят, помещики и мужики сводят лес с каким-то остервенением. Положительно можно сказать, что он идет за десятую долю цены, ибо - долго ли протянется предложение? Дети наши не успеют подрасти, как на рынке будет уже в десять раз меньше леса. Что же выйдет, - может быть, гибель. А между тем, подите, попробуйте сказать что-нибудь о сокращении прав на истребление леса и что услышите? С одной стороны, государственная и национальная необходимость, а с другой - нарушение прав собственности, две идеи противуположные. Тотчас же явятся два лагеря, и неизвестно еще, к чему примкнет либеральное, всё решающее мнение. Как же спрашивать с нас Европы, да еще с европейской системой финансов? Я, например, верю как в экономическую аксиому, что не промышленники, не миллионеры, не банки, не жиды обладают землею, а прежде всех лишь одни земледельцы; что кто обрабатывает землю, тот и ведет всё за собою, и что земледельцы и суть государство, ядро его, сердцевина. А так ли у нас, не навыворот ли в настоящую минуту, где наше ядро и в ком? Вот у нас строятся железные дороги и, опять факт, как ни у кого: Европа чуть не полвека покрывалась своей сетью железных дорог, да еще при своем-то богатстве. А у нас последние пятнадцать-шестнадцать тысяч верст железных дорог в десять лет выстроились, да еще при нашей-то нищете и в такое потрясенное экономически время, сейчас после уничтожения крепостного права! И, уже конечно, все капиталы перетянули к себе именно тогда, когда земля их жаждала наиболее. На разрушенное землевладение и создались железные дороги. А разрешен ли у нас до сих пор вопрос о единичном, частном землевладении? Уживется ли впредь оно рядом с мужичьим, с определенной рабочей силой, но здоровой и твердой, а не на пролетарьяте и кабаке основанной? А ведь без здравого разрешения такого вопроса, что же здравого выйдет? Русская личная поземельная собственность в полнейшем хаосе, продается и покупается, меняет своих владетелей поминутно, меняет даже вид свой, обезлесивается, - и во что обратится она, за кем останется она окончательно, из кого составится окончательно обновленное русское землевладельческое сословие, в какую форму преобразится оно в конце концов - всё это трудно предсказать, а между тем, если хотите, в этом главнейший вопрос русской будущности. Это уж какой-то закон природы, не только в России, но и во всем свете: кто в стране владеют землей, те и хозяева той страны, во всех отношениях. Так бывало везде и всегда. Вот нам необходим бюджет великой державы, а потому очень, очень нужны деньги; спрашивается: кто же их будет выплачивать через эти пятнадцать лет, если настоящий порядок продолжится? Труд, промышленность? ибо правильный бюджет окупается лишь трудом и промышленностью. Но какой же образуется труд при таких кабаках? Настоящие, правильные капиталы возникают в стране не иначе как, основываясь на всеобщем трудовом благосостоянии ее, иначе могут образоваться лишь капиталы кулаков и жидов. Так и будет, если дело продолжится, если сам народ не опомнится; а интеллигенция не поможет ему. Если не опомнится, то весь, целиком, в самое малое время очутится в руках у всевозможных жидов, к тем самым, которые не только поместья и мужиков теперь закупают, но и мнение либеральное начали уже закупать и продолжают это весьма успешно. И уж тут никакая община его не спасет: будут лишь общесолидарные нищие, заложившиеся и закабалившиеся всею общиной, а жиды и кулаки будут выплачивать за них бюджет. Явятся мелкие, подленькие, развратнейшие буржуа и бесконечное множество закабаленных им нищих рабов - вот картина! Это учение очень распространено и давнишнее, но - да будет и оно проклято! Главное, пусть не пугают нас цифрами. Пусть там, в Европе как угодно, а у нас пусть будет другое. Лучше верить тому, что счастье нельзя купить злодейством, чем чувствовать себя счастливым, зная, что допустилось злодейство. Нет, серьезно: что в том благосостоянии, которое достигается ценою неправды и сдирания кож? Что, правда, для человека как лица, то пусть остается правдой и для всей нации. Да, конечно, можно проиграть временно, обеднеть на время, лишиться рынков, уменьшить производство, возвысить дороговизну. Но пусть, зато останется нравственно здоров организм нации - и нация, несомненно, более выиграет, даже и материально. Если и в самом деле для достижения всего этого надо, повторяю я, предварительно стать народом богатым и перетащить к себе европейское гражданское устройство, то неужели все-таки мы и тут должны рабски скопировать это европейское устройство (которое завтра же в Европе рухнет)? Неужели и тут не дадут и не позволят русскому организму развиться национально, своей органической силой, а непременно обезличенно, лакейски подражая Европе? Да куда же девать тогда русский-то организм? Понимают ли эти господа, что такое организм? Народные стремления создаются всем народом, а не сочиняются в редакциях журналов: "Надо иль не надо", а будет так, как есть, в самом деле. (5 Comments |Comment on this)
Friday, June 10th, 2005
1:25 am	ИЕРУСАЛИМ,КАКИМ ЕГО ЛЮБИТ ГОСПОДЬ БОГ 26 а вышний Иерусалим свободен: он - матерь всем нам. ПОСЛАНИЕ К ГАЛАТАМ СВЯТОГО АПОСТОЛА ПАВЛА 4. Олег Усенков א …если я забуду тебя Иерусалим Иерусалим – город окончательный. В него можно только взойти (На иврите нельзя сказать иначе). Спуститься? Там за Масличной горой вечносухие реки Иудейской пустыни, каждая своей пропастью, унесут тебя к Мертвому морю. Но есть, есть теперь иной путь отсюда - в небо. Начало его на вершине Масличной горы, той, что между смертью и Городом. В месте Вознесения. Недалече от монастырской колокольни, которую все называют «Русской свечей». У отпечатка стопы проплавившей камень. Теперь туда за доллар посмотреть пускают арабы… Если отойти отсюда несколько десятков шагов, чтобы не мешали их дома, то вы придете к месту, с которого лучше всего прощаться с Иерусалимом. Отсюда он кажется выросшим из живого золотистого камня и опрокинутым в светящееся небо. Там живут люди и ангелы. Вы испытаете, до напряжения в ногах, иерусалимское наваждение – лежащий пред тобой, по ту сторону сухого русла Кедрона, город всего в нескольких медленных сновидческих перелетах. Достаточно, как умел в детстве, оттолкнуться и неуклюже нырнуть вверх. Вы, вообще, в состоянии вообразить город, который любит Господь Бог? Над которым он плакал перед смертью? «Иерусалим! Иерусалим! Избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! сколько раз хотел Я собрать чад твоих, как птица птенцов своих под крылья, и вы не захотели! Се, оставляется вам дом ваш пуст » Это было тоже здесь, неподалеку, в верховьях Гефсиманского сада. Всего несколько сот шагов по тропинке вниз. Этот город входит в кровь и обмен веществ почище опиатов. Он сводит с ума и вершит судьбы. Его люди, ушедшие отсюда две тысячи лет назад, каждый год говорили себе и детям: в следующем году в Иерусалиме! И вернулись... "Да отсохнет моя правая рука, если я забуду тебя, Иерусалим". Так говорил один из его царей – Давид Псалмопевец. В это город верят. Его реальность имеет другую природу. В эти стены, башни, храмы, арки и улицы, земные и небесные, не видя их никогда, верит пара миллиардов людей. В него верит сам Господь. Поэтому то, что у Вас перед глазами, гораздо важнее и реальнее, чем вы и я, журнал у вас в руках и Москва за окнами. Поэтому мы все пройдем. А этот город останется, покуда мир стоит и после. ב Гора Мориа Вообще, вера – «уверенность в вещах невидимых» на этом клочке земли, размером чуть поболее Кремля, полноценное шестое чувство. Оно так же обычно и необходимо, как зрение. Про один из сквериков старого города рассказывают, что там периодически бывает ангел, с той же интонацией, с которой сообщают, что именно в этом элитном клубе предпочитает проводить досуг Киркоров. Если оставаться там, где стояли, то прямо перед нами, по ту сторону русла сухой реки можно увидеть маленькое кладбище перед наглухо заложенными крепостными воротами. Еще выше за ними красивое здание мусульманской архитектуры с огромным золотым куполом. Это Золотые ворота Храмовой горы. Заложены они потому, что, именно, через них должен прийти Мессия. Арабы, понятно, не верят ни в какого Мессию, ни христианского, ни иудейского. Поэтому для пущего спокойствия они, заложив от него ворота, разбили перед ними кладбище. Потому, как всем известно, он будет из рода священников (коэнов), а им запрещено ступать по кладбищенской земле. Когда-то, четыре тысячи лет назад, этот город (он был уже тогда) захватили пришельцы из пустыни. С собой они принесли самое главное - продолговатый, старательно изукрашенный ящик из дерева и металла на длинных ручках. Там в точке между фигурами двух херувимов наверху между их крыльями находился истинный творец нашего мира. Он повелел построить на этой горе, (а называлась она Мориа) себе Храм. В нем в, темном зале за алтарем, называемом Святая Святых, он и пребывал. Раз в год туда входил первосвященник, чтобы назвать Бога его истинным, тайным и всемогущим именем. В нем всего четыре буквы - вот они: יהוה Йуд, хей, вав, хей. Но это только согласные, гласные звуки, что обозначаются точками, и в которых находится душа букв, от нас Скрыты. Верующие евреи и сейчас боятся произносить эти буквы в таком порядке вслух. Чтобы вдруг, случайно, до времени не прозвучало Имя, которым был сотворен мир. Все остальное – так называемая мировая история, оказалось только кругами от камня упавшего здесь. И кругами, которые идут не потому что, а для чего-то, нам, пока, неизвестного. Войны за право стоять на этом месте определили судьбу нашей цивилизации. Я не только про вавилонян, персов, Рим первый и второй, не про крестоносцев, арабов, турок и англичан. А вот задумайтесь, зачем бросив покорение Европы и объявив себя, на секундочку, Мессией – сюда рвался Наполеон? Зачем в 42-ом сжигая бензин и танки, которые могли ВСЕ решить под Сталинградом, сюда рвался генерал Роммель? Это то, что на виду. А если заглянуть за кулису, то мы вспомним, что тамплиеры - великие и ужасные это рыцари Храма. А таинственны и могущественные масоны считают себя лишь его каменщиками и до сих пор клянутся именем первого архитектора Хирама. Храма больше нет. «…оставляется вам дом ваш пуст» Через тридцать семь лет после этих слов, стоя здесь на одной из вершин Хар а-Зейтим (горы маслин), Император Тит наблюдал, как рубятся в проломах стен манипулы легионеров. И как пылает эта ненавистная мраморная глыба с чешуйчатой золотой крышей. По преданию, последний из знающих тайну четырехбуквия поднялся на нее и швырнул в небо ключи от храма. И ключи были подхвачены рукой из облаков. Говорят, Храм восстанет здесь же, за несколько лет до конца света, потому что совершить это суждено только антихристу. А пока, до исполнения «времен и времени» пустота на месте Святая Святых отдана мусульманам. Под золотым куполом (мечетью Омара) они показывают второй отпечаток стопы Иисуса, с места вознесения утверждая, что это отпечаток копыта коня Пророка. От всего Храма нам осталась только часть западной внешней стены. Это и есть та самая Стена плача. В нее вкладывают записки Богу. А по ночам, когда они уже дошли до адресата, команда арабов большими крючьями выковыривает их из щелей между огромных золотистых глыб иерусалимского камня. И я тоже пришел когда-то сюда. Принес Ему свою явку с повинной. Засунул ее в трещину. И прижался лицом к камню. Он оказался неожиданно прохладным. И мне захотелось статься здесь навсегда живым камнем, вставшим на свое место. Мое письмо дошло. Я не получил ответа на свою боль и вопросы. Они были милосердно отменены ( Read more... ) (34 Comments |Comment on this)
Wednesday, June 8th, 2005
12:44 pm	Продолжаю выкладывать тесты. Этот вот тоже всем нравился-нравился пока не оказалось ,что формат у яго не тот.("Да гранаты у них не той системы" (С)) А «БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ» В НЕБЕСАХ… Олег Усенков В немом строю погибших душ Мы шли друг другу вслед, И думал Я - что сделал Он, Виновен или нет? "Его повесят поутру",- Шепнул мне мой сосед. …………………………… Здесь смертной казни ритуал Правительство блюдет. Здесь врач твердит Ему, что смерть - Естественный исход, И дважды на день капеллан О боге речь ведет. Оскар Уайльд. Баллада Рэдингской тюрьмы Есть возле Соликамска тюрьма. В народе зовется «Белый Лебедь». Там в «прес-хатах» пытают, да так, что при одном имени ее в ужасе кладут крест даже воры-законники. А теперь представим, что Власть российская решила ту ужасную тюрьму сбыть с глаз долой. Хоть в небо или еще куда. Уж ежели суждено супостата мучить, пусть место то землю русскую не поганит. Да и нет такого закона, чтоб пусть и нелюдь, но до смерти запытывать. Всякий скажет не бывать тому. А сам не додумает, так всегда есть спросить у кого. У нас вон четверть мужиков в стране «сиделая». Землю - крестьянам, воду - матросам, тюрьмы … тоже знаем кому. На том стояла, стоит, и стоять будет Русская Земля. Да и может ли в целом свете диво такое устроится? Нешто, тогда мы зря, не погосударственному столько народу извели? А вот американцы, как их только земля носит, взяли и попробовали. После 11 сентября, они, кроме всего прочего, поняли, что по имеющимся законам террориста нормально ну «ни повисить, ни втопить». Началось с того, что всех, кого удалось поймать, пришлось прятать в тюрьму на Кубе, на базе Гуанатамо. И держать там без официальных обвинений, зачитывания прав и ордеров на арест. Иначе большинство из них придется отпускать. «Доказать» терроризм путем обычных судебных процедур правового государства невозможно. Собственно, в том, что там сидят террористы не сомневается никто, кроме них самих и совсем уж правозащитников. И все же, если зэка на Гуантанамо не военнопленные, то кто? Американские суды раньше отказывались разбираться в ситуации, мол, там вам не здесь. Всячески опуская вопрос - если это не территория США, то какие законы там должны действовать хотя бы в теории? По человечески понятно, что, изловив очередного «аллахакбара» в грязной чалме, с «калашом» и взрывчаткой на голое тело хочется судить его на месте и по его собственным законам гор. Но война то идет именно потому, что они хотят заставить нас стать как они. В эту ситуацию вмешался Верховный суд США и дал заключенным право обращаться в американские суды. Легче от того не стало. Янки только собрались судить террорюг военным трибуналом, как посыпались иски адвокатов. Их подзащитные невинны, военнопленны (а кто ж еще!) и оговорили себя под пыткой. Слетелись и правозащитники. Особенно свирепствовал Красный Крест. Дело встало. Начались проверки уже среди сотрудников базы. Троих членов трибунала отстранили. И хотя генпрокуроратура заявила на заседании Верховного суда: «Если военный трибунал признает надежной информацию, имеющую сомнительное происхождение, то ничто в американской конституции не мешает признать законным его решение. Власти США никогда не запретят использовать информацию, которая может помочь предотвратить теракты, даже если она получена под пытками» Но американцев по-прежнему смущала сама "плохая идея", сам принцип, СОБЛАЗН бессрочного заключения без доказательств вины. Бедняги слишком долго боролись за свободу против «Империи Зла», вот и напоролись. В воздухе слишком сильно запахло, словом ГУЛАГ. Так наша лагерная пыль легла на весы их Фемиды. Было решено удалить зло, хотя бы с земли американской. И обзавелись собственным «Белым лебедем». Но предпочли иметь его в небесах и в тайне. У них это назвалось «переводом». Маленький реактивный самолетик с правом приземления на любой военной базе США часто видят на пакистанских, индонезийских и иорданских аэродромах. Он числится за какой-то их «Байкалфинасгруп». Маленький самолет Gulfstream V (бортовой номер N379) перевозит закованных в кандалы террористов туда, где пытают с легкой душой. Все это добро с отмазкой, прямо, как фальшивая елочная игрушка. Не радует. Что за такая Четвертая Мировая из-за угла? Мы ведь …победить собрались, да? Что за Мировое Зло, которое неподсудно Мировому Добру? Все это выдает, что проблемы у нас не со Злом, с ним, как раз, все в порядке. Проблемы у нас с Добром, коротенькое оно какое-то. К слову сказать, и ГУЛАГ то ихний тьфу, на час расстрела, 549 зеков. Уже 146 отпустили. Вот ведь как. И маленький он. И в небесах, а все ж совсем без него никак не выходит. Понимающе вздохнут соликамские мужики в бушлатиках и…успокоятся, стало быть, нельзя иначе. Вот и в газете – зря не напишут. В газете "Преодоление" учреждения АМ-244, была опубликована беседа с Хёрмером Кристиансеном, руководителем религиозной миссии из США, которая выступила с концертом в колониях близ Соликамска, в том числе и в тюрьме "Белый лебедь". На вопрос: "Какая, по-вашему, была бы реакция американских заключенных, если их поместили бы в российскую колонию?", он ответил: "О! Они никогда больше не совершили бы преступлений! Здесь в тюрьме осужденный чувствует, что он наказан, и это хорошо. В Америке исправительные меры убраны из тюрьмы и человек не ощущает себя таковым, там намного легче.… Наше общество стало более гуманным, но не в хорошем смысле этого слова.… Когда ликвидируется компонент наказания, и человека пытаются просто реабилитировать, как это происходит в Соединенных штатах, то исправительная цель остается не достигнутой. Нужно и наказание, и реабилитация. Я вижу, что в России все это есть » Наверное, от такой простоты и «Белый Лебедь не исправит. Или это уже святость по-американски? Но проблему ихний пастор Шлаг тоже, по-своему, чует. А действительно, статочное ли дело, пусть будет. Они нам своих террористов на переработку,заодно перестанут правами человека в морду тыкать. Для нас пятьсот чурок это так, статистика. А мы им взамен своих граждан на суд отправлять будем. Такой знаете гуманитарный суд. За без деньги. Например, бабку, которая пару мешков зерна сперла, и у нее нет ни денег на прокурора, ни прав человека, которые кто-нибудь защищать будет. Тут ей трешник впаяют, а там, глядишь, и оправдают. Еще и покормят. А то, что у нас пыток нет, то, граждане начальники, пустое. Довольно будет еще в самолете прокрутить избранные места из беседы с подозреваемым Пумане. Главное точно записать нашим на бумажке чего они должны выбить, а то еще выяснится, что все пятьсот по разу убили Пола Хлебникова. И внимательно так следить за стеной позади милиционеров. У оборотней погоны не отбрасывают тени! А добро (у них / нас) такое, что зло просто нервно курит в углу. Ну, скажите, для несчастной страны, на которую ко всем бедам что, она огребла, пытаясь причинить себе хоть что-нибудь хорошее, свалился еще и терроризм. Чем для нее принципиально отличается рейд законного вооруженного формирования благовещенского ОМОН, от рейда незаконного вооруженного формирования Салмана Радуева на Кизляр. Только количественно (пока), но не качественно. И если милиционеры еще и станут, к облегчению народа, взрывать себя сами, то за пределами Главной кольцевой страны никто, без помощи телевидения, не сможет понять государственной разницы. Это одно и спасет от чурок с их джихадом. Их, просто, не поймут на общем фоне. У России, по-прежнему, два главных союзника - дураки и дороги. Мы свое добро лепим из зла. Нам больше не из чего его сделать. Мы, который уж век, все тщимся из двух видов террора выбрать самый добрый (И не сдохни Иосиф Виссарионыч, поди, и удалось бы). А в такой обстановке добровольной муки и бесовщины, по взаимному согласию кого-то же обязательно надо за это пытать. Иначе же нестерпимо. А когда, как в «прес–хате» «Белого Лебедя» бесов пытаются мучить по адски, то в кого превращаются мучители? Причем мучить – не судить. Кого тут судить? Террор и мучение это мой личный страшный суд другому. А для настоящего суда надо смириться, склонить голову перед Богом ли, Законом. Принять на себя ответственность. А вот это страшнее всего. Тогда конец покрывающей грехи наши чрезвычайщине. И страшнее всего это нашей власти. Ибо за кем в России за последние сто лет признавалось право Суда? У отрекшегося Николая, хоть Помазание было. У большевиков страх. Нынешние по праву первой приватизации. Им хуже всего,они трусливы, слабы и просто торопятся дожевать. Поэтому вместо честной войны у нас будет постоянная «контртеррористическая операция» всех со всеми. Тот, кто прав, тайком в «Белом Лебеде» не замучивает даже Радуева. Он его повесит на Красной площади, так будет честней и педагогичней. У американцев та же проблема только в профиль. Крови они, что ли не нюхали? Страданий лаптем не хлебали? Но нет у них силы на суд. Их политкорректность обратная сторона ГУЛАГа. Одно без другого не работает. ------------------------------------------------------------------------------------------------------------------Мы не почувствуем себя свободными, пока не обретем священного права на возмездие. Осуждая человека, мы признаем за ним право выбора. Заявляя, что иначе он сделать не мог, мы унижаем его. Тогда уж придется считать, что мы можем делать только то, что делаем, а наши правители могут делать с нами все, что им угодно. Но, я надеюсь, раньше, чем это случится, толпы встанут по всей Англии и потребуют виселицы. (Г.К. Честертон) (1 Comment |Comment on this)
Sunday, June 5th, 2005
12:10 am	Как нам обустроить РОССИЮ "Но когда человек обращается к злым силам, он чувствует, что действие должно быть не только мелким, но и мерзким. Рано или поздно он сознательно заставляет себя сделать самое гнусное, что может, чувствуя, что лишь крайнее зло привлечет внимание сил, таящихся под поверхностью. Вот в чем причина едва ли не всякого каннибализма. Это — не первобытный и даже не зверский, то есть не звериный, обычай. Каннибализм — искусственен, даже изыскан, как истинное «искусство для искусства». Гилберт Честертон «Вечный человек» "Но больше было других картин. Сперва они показались Марку весьма обычными, хотя его и удивило, что сюжеты их, главным образом - из Евангелия. Только со второго или третьего взгляда он заметил, что фигуры стоят как-то странно. И кто это между Христом и Лазарем? Почему под столом Тайной Вечери столько мелких тварей? ...Когда-то Марк слышал, что "крайнее зло невинно для непосвященных", и тщетно пытался это понять. Теперь он понял... Комната эта была первым классом объективности - здесь начиналось уничтожение чисто человеческих реакций, мешавших макробам. Дальше пойдет другое - он будет есть какую-нибудь мерзость, копаться в крови и грязи, выполнять ритуальные непристойности. С ним ведут себя честно: ему предлагают то же самое, что прошли и они, чтобы отделиться от всех людей." Клайв Льюис (Мерзейшая мощь) Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, в небольшом «супере» в районе Ленинского проспекта мне пришлось купить банку маринованных огурцов. Покупка преследовала целью как-то психологически оправдать непроизвольное приобретение литра водки. Установить, задним числом, что мне просто хотелось огурцов и …запить. Ближе к середине, когда огурцы возымели свое обычное мечтательное действие, мне бросилась в глаза их совершенно нетрезвая этикетка. На «кислотном» красно-желтом фоне каких-то пальм и медресе сообщалось, что огурчики «Дядя Ваня» - кошерны (!). И сработавшие их южные индусы(!) позаботились не только о вкусе, но и о моем духовном здоровье! Все это было настолько бредово, что наводило на мысль о какой-то стоящей за огурцами иной реальности. Помните знаменитый рассказ Борхеса «Тлен, Укбар, Orbis tertius».Там тоже сначала в наш мир проникали какие-то вымышленные тексты, затем не наши, не могущие существовать здесь предметы, а там и сама наша реальность оказалась поглощена иной реальностью чужого сновидческого кошмара. Меня давно беспокоило, не всегда осознаваемое, ощущение иного миропорядка скребущегося в наш мир, прорастающего сквозь каждую его трещинку. Был у меня давний знакомец. Жил в коммуналке на петроградке. Немного поэт, чуток художник. В последнюю встречу, мы с ним долго бродили по Эрмитажу. Пока не набрели на какую-то выставку инсталляций. В те годы они у нас только появлялись. Несколько непонятных брусков похожих на одеревеневшее дерьмо были разложены на полу в каком-то неприятном и беспокоящем порядке. Все это с непривычки, тем более, в Эрмитаже выглядело особенно дико. Помню, мы тогда ещё сильно поспорили, Я горячился, утверждал, что ЭТО - Искусством быть не может. Поминал «Андрея Рублева». Говорил о том, что прекрасное это, просто, вид служения красками, формами ли. Мой знакомец утверждал, что искусство ни с чем не связано, никому не служит и вот эти вот деревяшки - ОНО самое и есть. Больше мы не виделись. Слухи о нем доходили самые странные и страшноватые. Тогда на дворцовой набережной мне казалось, что он это не он. Внутри моего старого приятеля, с которым ещё объединяло столько человеческих мелочей - какой-то юпитерианский кальмар-эстет, дышащий серой и аммиаком. Рассказывали, что он стал каким-то новым актуальным художником-акционистом, который делает перфомансы. Он прилюдно гадил кругом в Пушкинском музее, сношался, так же прилюдно, зимой, у памятника Пушкину с какой-то несчастной. Печатал книги, состоящие из слова влагалище. В Амстердаме намалевал на картине Малевича знак доллара. Чем, по-моему, немало способствовал к ее украшению. Я понимал, что Саша, на какой-то свой особый, чужой лад вполне нормален. Ведь служит же это непотребство ему куском хлеба. Вообще, все эти перфомансы представлялись мне тогда родом мошенничества с особым цинизмом. Забавлял скорей потребитель всей этой срани художественной. Они платили деньги, только чтобы не есть это задаром. Ну а художников этого дела во времена с более твердыми понятиями о прекрасном вылечивали от «художества» хорошей поркой. Только и всего. Так я успокаивал себя, пока не узнал, что мой знакомый во время службы в Елоховском соборе неожиданно выбежал к алтарю и стал кричать: "Чечня! Чечня!". Позднее он объяснял, что так пытался предложить себя прихожанам в качестве Иисуса Христа потому как он тоже - сын человеческий, во-вторых, ему 33 года, в-третьих, гражданин Израиля. Далеко, однако, заводит поклонение «чистому искусству» в лице нескольких страшноватых брусков из одеревеневшего дерьма. ( Read more... ) Дальше события шли по нарастающей. 2000 год. Художник Мавроматти напротив храма Христа Спасителя распял себя на кресте. В ноги и руки концептуалиста с его согласия вбили настоящие гвозди, а на спине написали: "Я - не сын Божий". Еще недавно никому не известная секта «актуалистов” (вылупившаяся из питерских «некрореалистов») к началу нового тысячелетия вдруг оказалась – самим русским искусством, его словом новым и последним. И меня уже не слишком поразило, что группа старших братьев моего знакомца «во актуальном искусстве», уже ни от кого не скрываясь, в 2003 устроили в музее Сахарова. А устроили выставку. Называлось - Осторожно религия. Картинки с неё были следующие: Парочка в каких-то простынях преклонила колени перед Иисусом Христом в терновом венце. Вместо рук у Христа кровавые копыта, на них – дохлый поросенок. Эмблема "Кока-Колы" с ликом Христа. И надпись: "This is my blood" -"Сие есть кровь моя ". Пустой оклад иконы, где на место лика вставлен дорожный знак "Прочие опасности". Распятие с голой девкой. Спаситель, увешанный сосисками, изрезанные иконы, стенд для фотографирования в виде иконы с прорезью для лица и рук. Меня поразило одно. Нашлось всего несколько человек, которые отреагировали на все это по-людски. Разнесли инсталяции к такой-то матери. Испугало другое. На защиту искусства от мракобесов и погромщиков с эпилептической пеной на губах кинулись все допущенные к ручке и микрофону. Основной тезис защиты отдавал какой-то нечеловечиной. Объяснялось что выставка это правильно, потому что хорошо. Что это Чисто художественный жест, инсталляция и деконструкция с провокацией, а поэтому не подлежит (следите за руками) моральной оценке. И думать иначе есть неблагодарный осиновый кол в могилу академика Сахарова. Вот такая чисто художественная разводка Мы им про боль. Про оскорбление паче оскорбления отца с матерью. А они нам про художественный жест, который судить мы не имеем право, да сами не судимы будем. Один добрый человек на это так сказал: пусть они у своих папы с мамой чего-нибудь деконструируют, чтоб ошибка не повторялась. А Дом Отца моего – деконструировать не надо. Причем всю эту пургу о невозможности моральной оценки несли люди, у которых нашлись слова понимания даже для чеченов захвативших «Норд-ост». Особенно умиляли люди с еврейскими фамилиями, протестовавшими против ПОГРОМА выставки. Вот интересно, убедить почтеннейшую публику, что погром это ничего страшного это всего-навсего, когда порвут на тряпки несколько поганых картинок, это для них концептуально или актуально? Как не печально, эта смесь кощунства с внеземным идиотизмом до потери чувства самосохранения, прояснила мне, что происходит со страной и народонаселением. Да с этими можно делать все. Они не различают добра и зла .Можно все отобрать и внушительно сказать, что это либерально и перфоманс. Наверное, к похожим выводам пришел не я один. Уже можно! Помните, в начале истории я поминал рассказ про то, как наша реальность была заменена чужой. А начиналось с каких-то дурацких текстов и странных предметов. Они объявили, что создают Россию -2.Пока нам, правда, предлагают посмотреть лишь выставку достижений. В их МАНИФЕСТЕ так и записано "Россия 2" и "Россия 1" Она занята обычной для художника работой – проектированием будущего, цель художественного проекта "Россия 2" – найти нужную частоту и собрать на ней (в разных форматах – интернет-портала, выставки, литературного сборника, встреч, перформансов) проявления этой другой России. В политической и экономической плоскости – это содержательная работа над построением альтернативы. Видать старую, первую Россию, наконец, сочли достаточно обреченной. А явить миру новую автор манифеста человек артдиллер, галерист,пианист и политтехнолог близкий со властью Марат Гельман призвал авторов своей прошлой выставки… «Осторожно религия» Молодые чистые лица творцов нового, с симпатичными коричневыми пятнышками вокруг губ, можно увидеть в журнале «Радек» #2 (был такой революционер коминтерновец. Тоже, своего рода, художник-акционист. Творец новой России) На первой странице надпись: «Издание осуществлено, естественно, на средства Центра современного искусства Сороса». А коричневые пятнышки на ребячьих лицах на второй, естественно, говно. В журнале производится опрос: «Могли бы вы съесть тарелку фекалий? За 100$? 1000$? Или за100000$? в правом верхнем углу фотографии персонального художнического дерьма с указаниями, – какое кому принадлежит. Самый крупный «автограф» принадлежит великому художнику всея Руси - 2 Авдею Тер-Оганьяну. Он позирующий с топором в руках, не привередлив: «Съем за 100$».Да, позирует он на фоне оскверненных им икон В1998 году в день праздника Введения во храм Пресвятой Богородицы на выставке современного искусства в Манеже Авдей Тер-Оганян представил публике стенд с иконами и объявлением: "Прекрасный материал для богохульства - Спас Вседержитель, Владимирская Божия Матерь, Спас Нерукотворный... Осквернение иконы в присутствии заказчика - 50 рублей". Он разрубил на глазах у посетителей топором десяток икон, пока среди толпы не нашелся человек и не дал ему в морду. Против художника "нэ мэстного" было возбуждено уголовное дело за разжигание межнациональной и религиозной розни, но творец новой России скрылся в эмиграцию (это с ними бывает). И до поры до времени возвращается на Родину лишь произведениями (говном на лопате?) А манеж потом сгорел... А на сайте устроителя всех выставок и начальника грядущего – Гельмана популярная писатель (он женщина) Макс Фрай оплакала судьбу поэта: "Не имея намерения оценивать художественный жест Авдея Тер-Оганяна с точки зрения морали и нравственности (поскольку оценивать любой художественный жест с точки зрения морали - грубейшая ошибка), я хочу лишь обратить ваше внимание на то, что суд над Тер-Оганяном стал первым со времен советской власти прецедентом, когда художника судили за его искусство. Ни художественное сообщество, ни либеральная общественность оказались не в состоянии его защитить." Не, ну если кто-то настолько мракобесен, что ему и Тер–Оганяна не жаль, у него есть свободный выбор. Ему обустроит Россию другой титан духа - Олег Кулик. Он ее лично уже созерцал. Это он изваял в мужика засунувшего корове голову в задницу. Эта композиция и называлась Россия. Там он ее и видел. А еще он умеет нечеловечески правдиво сутками изображать собаку. Чем и прославился. Даже людей за ноги кусал. Опять же иконки похабить-с. Этого художника легко опознать по прикрепляемым им (для творчества) к голове рогам и заостренной бородке. Видимо это имел в виду Марат Гельман, когда писал в манифесте: Разработки "России 2" могут воплотиться как в художественные проекты, так и в социальные практики: по мере сужения "картины мира" России 1 будет расти запрос на заполнение образующихся пустот. Важно, чтобы существовала среда, готовая сделать альтернативное предложение в то время, когда такое предложение окажется востребованным Новороссийский политтехнолог не ошибся. Это уже востребовано. “Пипл» уже хавает, аж коричневые пятнышки с полос летят. Вот цитирую навскидку: 18 января в Центральном доме художника Галерея Марата Гельмана открывает выставку "Россия 2". Она покажет, какая культура есть сегодня в России кроме массовой. В выставке принимают участие 30 самых известных современных художников: Авдей Тер-Оганьян, Александр Виноградов, Владимир Дубосарский, Олег Кулик, Георгий Острецов, Василий Цаголов, Юрий Шабельников и другие (стоимость работ некоторых из них перешагнула планку в $100 тыс.). ------------------------------------------------------------------------------------------------------------ Посетителей ждет своего рода "бульдозерная выставка" XXI века, цель которой – показать, что существует не только "официальное" культурное пространство, ограниченное "патриотизмом", "духовностью" и прочими модными нынче ценностями, но и альтернативное. ------------------------------------------------------------------------------------------------------------ Великолепны работы звезд современного русского искусства, причем многие из них сделаны специально для выставки. "Мадонна с младенцами" Олега Кулика – автобусная остановка, на которой (там, где обычно реклама колготок) висит фото шахидки с минами на коленях. И что характерно Пресса прессой, а все совершенно на фиг верно понимают ------------------------------------------------------------------------------------------------------------ Иконопись, греческая скульптура, ацтеки – время такой культуры прошло. Новая культура будет опираться на точные, научно доказуемые вещи.… Без этого девятнадцатовечного ля-ля, сложных душевных переживаний... Все эти художники-духовники рассматривали этот мир как человеческий мир, не понимая, что все вокруг – ноосфера. Да, собственно, гельмениты уже почти ничего не скрывают. Вот, на сайте выставки их идеолог поэт Илья Кормильцев, изложил МАНИФЕСТ ПОСТГУМАНИЗМА (интересно, чего их всех так от манифестов прет): "Вслед за "смертью Бога" должна с неизбежностью наступить "смерть Человека"... Настоящие перемены наступают, когда с доски сбрасываются все фигуры…Ибо только за закрытыми дверями есть шанс отыскать выход – все открытые ведут в тупик.… слезть с дерева гуманистической цивилизации и, невзирая на испуганный визг соплеменников, распрямиться и сделать первый неуверенный шаг навстречу Вечности." Да есть еще недоработки. Некоторые соплеменнички (не журналисты духом) еще повизгивают. Несовершенный человеческий материал. Дерьмо, которое пока еще нельзя есть Об этом тоже по человечески посетовали на сайте выставки "Только я вошел, как к нам с Гузелью подошел человек с бородой и в очках, достаточно молодой и спросил с надрывом:– А что это за кощунство у вас вот там, в той комнате? – А за ту комнату мы не отвечаем, мы только тут, на своем стенде, а что такого кощунственного вы там обнаружили? – Да посмотрите, тут же осквернен образ Спасителя! Он указал на инсталляцию какого-то художника, где на экран телевизора приклеена доска, на которой вырезан силуэт Спаса Нерукотворного… Марат Гельман, выслушав эту историю, мудро заметил: "Искусство амбивалентно; он видит в этом осквернение образа, а можно воспринять это как призыв во всем видеть Бога и на все смотреть через образ Бога". Да вы посмотрите как ОНИ без этого не могут. Без икон. Уродуют, но взгляда отвести не могут, как завороженные. Доселе был известен только один вид «человеческой» деятельности, который требовал постоянного массового кощунства – сатанизм. Теперь к нему добавилось актуальное искусство. Я не хочу обвинять в бесовщине всех участников выставки, там хватает и просто запутавшихся, неразборчивых людей, средней руки журнальных графиков, городских сумасшедших, претенциозных бездарностей для которых это последний шанс. Есть и симпатичные талантливые люди, вроде Флоренского из «Митьков». Они нужны. Пока нужны. Разбавить. Иначе сблюет даже журналист. Но едва ли не у половины если не на самой выставке, то, порывшись в каталогах, вы обязательно найдете членский билет творческого союза - оскверненную икону или что-то вроде того. Я далек и от обвинения большинства из них в осознанном бесопоклонстве. Для этого ведь тоже требуется своего рода "черная» одаренность,"черная" аскетика. А этих купили по дешевке. Бездари за небольшую (грязненькую) плату дали почувствовать себя художником. Вы посмотрите, чем уже приходится платить этим несчастным (да, именно несчастным) жрать дерьмо, воплощаться во пса Ими просто открывают двери из другой реальности. Недавно мне попалась на глаза заметка из страны, которая хлебнула этого морально-паралитического яду поболее России.... Из старой доброй Англии "Крис Кранмер, сержант технических войск ВМФ, служит на фрегате "Камберленд" и был официально признан сатанистом капитаном судна, что позволит ему совершать сатанинские ритуалы на борту. Крамнер добивается в Министерстве обороны регистрации сатанизма….Представитель Королевского флота утверждает, что нетрадиционные верования Кранмера не вызовут никаких недоразумений на судне. "Мы предлагаем равные возможности при приеме на работу, и для нас религиозные ценности каждого имеют право на существование", - сказал он. …Его запрос не встретил возражений, потому что это не влияет на работу команды и не ограничивает свободы других членов экипажа. Крамнер хороший служащий, а что касается его веры, так в этом нет ничего дурного". Амбивалентно? Деконструкция? Художественный жест? Павлины говоришь? Этими несчастными срывают печать. Они не понимают, что еще немного таких попыток слезть с дерева и открыть двери - и конец всем: и художникам и зрителям, зэкам и прокурорам, арткритикам и политтехнологам, верующим, и неверующим. Начнутся просто деконструкции живых людей на улицах. Никто не сможет логически доказать, почему, собственно, этого нельзя. Болевые ощущения ведь не имеют отношения к художественному жесту. И почему памятником нерукотворным, жертвой новому искусству не послужит нечеловеческой красоты инсталляция - дымящиеся кишки художника, намотанные на странную деревянную конструкцию. Для того, что бы уничтожить человеческую личность, достаточно рассечь несколько тончайших нервов соединяющих половинки мозга. Для того, что бы разрушить душу достаточно рассечь связи между красотой и истиной и их источником. Есть среди гельминитов их собственный «малый пророк» какой-то Пеперштейн. Так он написал целую серию «Пустые иконы». Вроде ничего страшного – канонически написанные образа, на которых просто никого нет (крайнее зло невинно для непосвященных). Я не знаю, верит ли он и ему подобные своим дневным сознанием хоть в кого-нибудь. Но их «музы» ,гении –покровители искусства ,а их многовато (их легион),вот те веруют и трепещут. И готовы еще раз продать душу лишь бы только не видеть этого лица на иконах. Лишь бы не встречаться с этим взглядом, который они так хорошо помнят наяву. С тех пор как в страшном «перфомансе», сидя в свиньях, прыгали с высокой кручи в красивое ярко - голубое озеро. Это было 2000 лет назад в маленькой жаркой стране, где добрым людям и впрямь полагались на закусь кошерные огурцы. (36 Comments |Comment on this)
Tuesday, May 31st, 2005
1:12 am	ВЛАДИВОСТОК (из опытов поздней панихиды) “Что бы сказал твой рабби Нахман тысячам мужчин, женщин, детей, умирающих здесь, в этом мире, в эту ночь? Кто мог бы ответить на их вопрос?” Стало очень тихо, а затем его болезненно искривившиеся губы прошептали “Кто говорит, что мы - вопрос? А что, если наши смерти и есть ответ?” А еще я купил отцу джип, и мы поехали во Владивосток. Или нет. Мы полетели туда, я ведь обещал. Или я приехал потом, а ты уже был там. Встречал меня. Терся бородой о щеку. Говорил - Сыночка. И мы, взяв чекушку, пошли смотреть место, где еще, ну помнишь, ты в кустах увидел тигра. А потом через сопки мы пойдем к океану, там, где ты мальчишкой таскал вверх по булыжной мостовой крабов. А они здоровые, все норовили отхватить клешней палец. Страшные такие. А под нами будет тот самый Ванинский порт. Все как ты помнишь. Ты еще однажды уплыл отсюда. Туда, куда синий голубь с конвертиком в клюве с твоего плеча писем не доносит... А пароход тот, сыночка, назывался «Анастас Микоян»... Но кто-то (ТЫ?)- выбил из под моих ног табуретку. У меня нет отца. Я его предал. Он умер в страшных муках от рака. Один. А я так и не вернулся. А двести баксов, которые я откладывал тебе на обезболивающие, я просадил с девками (ты-то ведь меня понимаешь, папа). И мы так с тобой никуда и не поехали. Это я просто так, врал себе в пустоту. И не увидеть мне за это Владивостока. Боль была такой, что я хватал ртом воздух. Выбивала меня из времени. Давая почувствовать, что я здесь и сейчас. Что я еще жив. Боль как музыка, меняла тон, тему и ритм. К вечеру - есть еще места, закоулки, крысиные щели в пределах отчаяния, я оказался у банкомата. Знал, что счет арестован и мне ничего не дадут. Но... а вам случалась когда-либо просить милости у автомата... на выпивку... Из щели выползла двадцатка - сдача с той двухсотки. ... Угол падения равен углу отражения. Сумма этих безвыходных углов дает нам... Воздаяние? Воздаяние тоже только одна из тем, музыкальных вариаций, правильных прочтений боли. Оно пришло. В автобусе. По дороге за водкой. Тогда, уже прощаясь с тобой навсегда, после последнего разговора, недослушав, я сунул тебе другие ( либо те же, вот так оно рифмуется,отец) мятые двести баксов и пробормотал, что не стоит ходить за второй. Существование памяти о последнем разговоре с тобой, который я забыл - доказательство бытия Божиего. Я прослушал прощение на Страшном суде твоем, Отец. И вот теперь в автобусе, когда меня наконец-то пустили за той второй настоящей и последней водкой, у меня все свершилось. Я почувствовал (узнал, оказался в том месте, где жизнь дает все), только мы иногда не узнаем об этом до конца. Для меня он наступил. Мне была дана жизнь, любовь, отец. Все. Свою меру я испил. (И водка была настоящей и горькой, как в первый раз. Я пил ее, мелко стуча о горлышко зубами, как о краешек твоего стакана). Я так любил всех вас, что мне захотелось уйти. Уйти из памяти всех, кого я люблю. Отпустить всех. Стать тире между двумя мыслями, что связаны мною для вас. А все, не лезущее в ту пропасть и никуда не лезущее (этот вечер, водка, мальчик, тянущий краба) то и есть я ...Господи, ну почему все это оплачено предательством отца, переливанием его крови. Господи, прими же эту мою нетрезвую панихиду. Не священник я. Сын я. Господи, со мной уходят его последние воспоминания. И если для меня, не доехавшего при жизни, нет туда хода и по смерти... И солнце, покуда вижу, будет пробивать из-за всех штор и решеток золотыми тиграми... Или их и нет больше нигде? Ведь есть у Тебя рай для воспоминаний. Где на берегу последнего моря стоит город. Где мальчики волокут вверх по булыжной мостовой больших крабов. И звук этот музыкой не престает в воздухе. И люди, стоя на берегу, молятся так: Господи суди меня не как Бог, но как моряк, которого поглотило море... Его звали Станислав Сергеевич. Ста - ни - слав... Вла - ди - во - сток... 13 ноября 1929 - 30 мая 1995 + (25 Comments |Comment on this)
Wednesday, February 9th, 2005
5:29 am	ПОВЕРНУВШИСЬ К СОДОМУ Памяти Дениса Новикова Все сложнее, а эхо все проще, проще, будто бы сойка поет, отвечает, выводит из рощи это эхо, а эхо не врет. Что нам жизни и смерти чужие? Не пора ли глаза утереть. Что — Россия? Мы сами большие. Нам самим предстоит умереть. Денис Новиков В тех краях, куда меня, по оставлению Родины, занесло, когда-то был город. Его жители сами себе и друг другу испохабили жизнь до того, что город был проклят Богом. Спастись из него, с условием ни разу больше не взглянуть на свой дом, было позволено только одной семье. Они уже почти ушли и вот, женщина не выдержала.…До сих пор, сменившая жизнь на право последнего взгляда, стоит соляным столпом. Прикованная этим взглядом к своей Родине. До сих пор видящая ее там, где для вас лишь меняющая краски, как неживая, ровная вода Мертвого моря. И как человек стоявший там рядом, я стану рассказывать вам о России и русских. Я человек, уж который год, возвращающийся лишь голосом на сеансе телефонической связи (с повсеместным введением кнопок остается все меньше тех дисков, поворотом коих меня только и можно было вызволить из этих мест) И поскольку о том, что имел, узнаешь только по величине потери. По видимо пустому месту, рядом, с которым бессильно бороться зрение. Для этого я и отхожу на правильное расстояние от Родины. На такое, откуда ее розы и язвы сливаются в одно. В неиспорченный черно- белый рисунок. В весенние березовые стволы. Я, наверное, уже никогда не вернусь в Россию. Все равно почему. Каждую глупость и утрату, дабы обернуть ее истиной, надо доводить до конца. Вот так и я, персонажем собственного анекдота, все буду бросаться в пролет подъезда. Все потому, что принятый на «посошок» яд так и не подействует. С тайной «мазой» под сердцем, что однажды долечу и до боли очнусь в знакомом зассаном московском парадняке со вкусом портвейна на губах. И встану, и выйду, и пойду по Москве, куда глаза глядят. Да хоть на Курский вокзал.(Каждому свои Петушки) А если мое путешествие и покажется кому-то призрачным, то есть и такое русское, что та рулетка утешение. Фантомная боль. Ногу отрезали, но, к счастью, болит, как живая. В нашем деле добровольного изгнанничества все решает не довод, а трагизм довода. Быть русским – это больше чем Вера, это форма существования белкового тела. Даже тогда, когда тела нет Сведущие люди в моих новых краях, знают, что после смерти мы сперва попадаем в мир воображения. В олам ха-димьон, где все продолжается как обычно. Дом, работа, близкие. Душа сохраняет свои любимые фантомные ноги, даже подозревая, что их уже нет. И если ты больше всего в жизни любил оттянуться на хорошей «тачке», то рулить тебе не перерулить на бесконечной бетонке олам ха-димьон. Этакая игра в самое любимое сбежавшая из компьютера. Судя по тому, что не в Москве – я еще жив. Соляной столп, к которому я обращен лицом когда-то был женщиной, которая отдала все-то немногое, что у нее было за единственный взгляд. А у меня в кармане и того не осталось. Проклятый Богом, людьми и ей самой Содом. Для нее был всего лишь Родиной. Слышите ,говорят вам ,Родиной. Так чего ж тогда стоим и мы и она, если готовы заплатить за Россию меньшим Я медленно поворачиваю голову, и февральский прибрежный ледок над весенней водой в который раз обращается горькой соляной коркой на мертвом берегу мертвого с тех пор моря. (5 Comments |Comment on this)
Thursday, January 20th, 2005
3:32 pm	Угол улицы пророков Я свернул с улицы Пророков ранним утром Субботы. Борясь, до напряжения в ногах, с иерусалимским наваждением – склон горы Масличной напротив и улицы подо мною, всего в нескольких медленных сновидческих перелетах. Достаточно было, как умел в детстве, вздохнуть, оттолкнуться и неуклюже нырнуть вверх. Ощущение дрожи в икрах не давало сделать это правильно и либо мешало, либо избавляло от неба. Я свернул в переулок и увидел…то, чего я никогда не видел. Дом и стену иерусалимского золотого камня, в стене калитку, за ней пару старых сосен. Точнее это они меня увидели. Эти дом с соснами и стена с калиткой. Они просто были. И это было так просто, ну… как летать. Такая радость. Как, вот, ты в детстве еще просыпаешься и вспоминаешь, что сегодня суббота и папа с мамой поведут тебя в какой-то ПАРК, таинственный такой ПАРК. Стена и дерево, и сосны, и калитка. Они имели бытие и этого, почему-то было достаточно. Прощало мою жизнь. По сравнению с ними меня не существовало. Почти. Они были твердые, а я газообразный. И не удержавшись там, даже стоя на месте, струился вниз по переулку. Сейчас, пробуя записать, дать этому моменту имя, наделить подвластным мне призрачным бытием, я не могу указать ему места в прошедшем времени. Точка, живущая на прямой, став фигуркой, узнает о свободе листа бумаги. Я пережил временной отрезок вечности. И теперь знаю - туда есть несколько выходов. Через мою смерть. Через конец мира и взыскание погибших, что начнутся недалеко, за углом, в иософатовой долине, в трех минутах неловкого тяжелого полета. И тот, через виденную единожды в истине калитку в каменной стене иерусалимского садика. Это и делает меня свободным. Отпускает сведенные испугом ноги. Этот мир сотворен по моему образу и подобию. И жизнь, и смерть моя человечны. И когда рассыпятся цепи, сковывавшие все, что казалось. И дни нашей жизни будут причтены ко времени наших ночных городов бесприютного счастья и кошмаров. И окажутся нашим загробным странствием, что уже закончилось. И мы, каждому свой, обретем и дом, и стену золотого камня, и калитку, ведущую в сад. И войдем и не найдем там нового неба. И будет нам скамейка и на ней мама и папа (мы, ведь, идем в парк сыночка) И эта знакомая скамейка никогда, слышите, никогда не была кладбищенской. Это только так приснилось. (5 Comments |Comment on this)
Friday, December 31st, 2004
4:49 am	Друзья мои,прекрасен наш союз.Спасибо за ваш подарок,за то что вы меня в этом году "зафрендили". И не фальшивых Вам елочных игрушек... (32 Comments |Comment on this)
Wednesday, November 10th, 2004
2:59 pm	И ТРИ МОЛИТВЫ НА НОЧЬ... Довольно давно я прочитал признание в любви Богу одной женщины. Возможно, кто-то когда-то где-то будет так молиться.И да будет он услышан. Любовное послание Я ненавижу Тебя, Бог.- любящая Мэдлин. Я пишу свое послание на слезах, и перед сном на цыпочках поднимаюсь по лестнице и подбрасываю его Тебе под дверь. Когда я на Тебя сердита, я знаю, что Ты-там, даже если Ты не отвечаешь на мой стук, даже если Твой дворецкий приоткрывает дверь на сантиметр и хлопает тысячью своих крыльев от неудовольствия, из-за столь неуместного вторжения, и говорит, что Хозяина нет дома. Я люблю тебя, Мэдлин.- любящий Бог. (Вот как я обхожусь со своими друзьями, сказал Он одной великой праведнице. Не удивительно, что у Тебя их так мало, Господи, отвечала она). Я не могу подставлять другую щеку. Мне стоит всех моих сил, чтобы удержаться и не ударить в ответ кулаком-когда солдаты застрелили ребенка, когда мальчишки грубят старухе, когда нищие полны стоном,- пока искатели удовольствий пинают друг друга, чтоб раньше других им проштамповали билеты. Я возвращаю свой билет и рекомендательное письмо. Зачем Ты разрываешь мое сердце? Как я могу написать Тебе, чтобы поведать, что сержусь, когда мне дали неверный адрес и я даже не знаю Твоего настоящего имени? Я беру молоток и гвозди и прибиваю свое послание к двум скрешенным кускам дерева. Дорогой Бог, не слишком ли много-просить Тебя побеспокоиться быть? Яви хотя бы спину и позволь услышать твой плач. С любовью, Мэдлин А ВОТ ЭТО МОЯ ЛЮБИМАЯ... Господь Мой и Бог, я совсем не знаю, куда иду. Я не вижу перед собой дороги и не знаю толком, куда она приведёт. Не знаю я и самого себя, - ведь я только думаю, что творю Твою волю, и может статься, что это совсем не так. Но я верю, что Тебе угодно само стремление угодить Тебе. Надеюсь, что сохраню его во всяком деле и не отступлю. Знаю, что если я устою, Ты проведёшь меня верным путём, хотя сам я не буду знать, как я шёл. Буду верить Тебе и тогда, когда мне покажется, что я пропал и брошен в тени смертной. Не убоюсь, потому что Ты всегда со мной и никогда не оставишь меня одного на погибель. Томас Мертон И, ГОСПОДИ, НАУЧИ МЕНЯ В КОНЦЕ КОНЦОВ ЭТОЙ... МОЛИТВА О ПОСЛЕДНЕМ ЧАСЕ когда Смерть посмеется надо мною как та что смеется последней и сустав обессилит за суставом Твоя да будет со мною сила когда мысль в безмыслии утонет когда воля себя потеряет когда я имя мое позабуду Твое да будет со мною имя когда речам скончанье настанет и язык глаголавший много закоснеет в бессловесности гроба Твое да будет со мною Слово когда всё минет что мнилось сновидцу наяву снилось и срам небытия обнажится пустоту мою исполни Тобою Сергей Аверинцев (Comment on this)
Monday, October 25th, 2004
4:02 am	Так просто,материал который никуда не пошел.Его ,беднягу, никуда не взяли,типа, он какой-то нетакой...Ну да это у меня пожизнено... Карина и Катя из Деревни Дедушки Чьё сердце не дрогнуло, когда Ванька Жуков, дитё несчастное, слезно писал: Милый дедушка, Константин Макарычь, забери меня, пожалуйста, отсюдова... И доверчиво так выводил ручонкой на конверте: на деревню дедушке. И кому из нас хоть раз, да не хотелось, что бы вот пришел этот самый дедушка и забрал нас к себе в деревню из всего этого бардака и позора …к такой – то матери. Да где она, та деревня. Места знать надо. Вот она. Так и называется. Кфар Саба(Деревня дедушки).Пригород (и не дешевый)Тель Авива. И это, согласитесь, объясняет многое и в самом А.П.Чехове и в его героях. Так фот ты какой русский Ваньюшка. Так вот какой у тебя дедушка. Маленькая Карина и ее мама Катя из тех чьё письмо из Москвы дошло по адресу. И дедушка их забрал. И вот они живут у него на небольшой съемной квартире, обставленной с израильским минимализмом: в салоне только белые стены, светлый каменный пол, кожаная мебель и огромный телевизор. На диване не отдаёт маме пульт, кувыркается, бьет ногами, всяко кокетничая и привлекая к себе внимание, шестилетняя красотка Карина. Как и всякий израильский ребенок, от года и лет этак до тридцати пяти, она, искренне, не знает слова НЕЛЬЗЯ. Плюс со взрослыми ей интересно. Те сразу понимают, что красота страшная сила. Однажды мама Катя взяла ее к себе на работу. Выслушав очередную порцию восторгов(в Израиле ,действительно, любят детей), Карина с несколько наигранной жеманностью и надеждой спросила : А вот сейчас, и эти придут, тоже будут говорить – ах какая красавица? Короче, взрослые это вам не мелюзга без понятия в детском саду. С ними у неё контакты не очень пока ладятся. Тем более, и говорят они на каком-то не очень понятном языке, не то, что дома. Хотя Карина родилась здесь и вполне может считаться саброй. (Так принято называть коренных израильтян. Сабра это здесь такой кактус: большой ,колючий, но приносящий сладкие плоды.(А текилу гонят из другого. прим автора)) В этом году нашей красавице идти в школу и мама уже вся извелась. Ее пугает, что детёныш пока не очень в иврите, (эмиграция, господа) а особых возможностей для раскачки не будет. Ее пугает, что дети здесь всеми любимы и вольны до полной отмороженности. И всегда готовы зачитать родителю свои права (по закону!) Да ладно бы родителю. Не раз бывало, что зверски отшлепанный Шмулик Морозов сдуру отправлял родителя на нары или лишал родительских прав. Её пугает, что её ребенок пойдет в школу в чужой стране. Любимой, но чужой .Хотя из той уехала, именно, потому, что хотела родить его здесь. Кто нас поймет? Её пугает, что школа оторвет от не ребенка и сделает его пластмассовым, синтетическим «выбравшим Пепси», будь оно неладно. Для которого существует только то, что можно увидеть на экране, а не то, что можно понять и прочесть. Катя пытается противостоять всему этому и рассказывает дочке сказки по-русски. Но, что может сделать одна тоненькая, хрупкая мама. И все больше она превращается из мамы «русской» в маму «еврейскую». Мама «русская» это та, которая истерикует, заглядывая года этак на два вперед. Мама «еврейская» истерикует сразу за всю жизнь. Плачь о том, что будет, когда ОН уже, таки пойдет в армию благоразумно начинать пока ОН еще в детском саду. Потому, что потом он уже, действительно, пойдет в армию. И не потому, что не хватило бабок отмазаться, а потому, что ему повезло и он по конкурсу, один из шестнадцати кандидатов на место, прошел в какой-нибудь спецназ. И потому, что ещё потом может быть действительно навсегда поздно В школу Карина не хочет. Дети изначально стихийно мудры. И все школы на свете предназначены, что бы выбить это из них. Так ,чисто, из милосердия. Иначе детенышам здесь не выжить. Ну кому охота добровольно из детства начать спуск туда, откуда тебя потом разве ,что дедушка Константин Макарычь выцарапает .И то, если письмо дойдет. Ком в горле и у мамы Кати. Первый шаг в школу - первый шаг из дому, первый шаг от неё. А пока, Карина хочет рисовать лисенка и немедленно. Лисенок это у нас такой герой детских сказок. Он живет и побеждает во всей поведанной мамой истории большого мира: от Колобка до Властелина колец. А еще Карина ждет папу. Ей сказали, что папа уехал в Москву (там лисенка нет?) зарабатывать деньги. И когда заработает все, то скоро приедет. Был в этом доме ещё и папа, но это другая история. Пока мы с мамой Катей за-ради знакомства ведем обычный эмигрантский разговор. Откуда приехали, ну и как, и зачем оно было надо, сколько лет в стране. В подобных разговорах этот вопрос, как бы, самый важный - за ним предполагаемый социальный статус и, вообще ,возможность понимания друг друга. История Кати довольно обычна для молодой, умной и сильной эмигрантки из «русских». Никому не нужное образование (химик –технолог).Работа(любая).Язык Учеба. Язык. Учеба. Стала программистом. Карьера. Работа. Работа. Карьера. Во всем этом как-то потерялся прежде любимый (правда) муж. Нет он тоже выучился .Стал программистом. Что здесь является финалом многих счастливых сказок для взрослых. После фразы и оба стали программистами остается только добавить: жили счастливо и умерли в один день. Нет, все, слава Богу, остались живы, но и счастье тоже куда-то задевалось. Он все больше вел себя нелепо, тосковал. Зачем-то потерял такую работу. Пошел в сторожа. Но и оттуда поперли. И поделом. Лежал себе на диване. Все больше что-то читал на компьютере. Что читал уже никто и не помнит… Что характерно, в эмиграции сплошь и рядом выживают наши женщины, а не мужчины. Женщины, вообще, существа практичные, не обременяющие себя памятью о прошлом. Охи-вздохи это так, товар на вынос. Особенно здесь. Им надо вырастить детенышей, тут не до философий. И это правильно А наши мужики …может, просто не все из них были прилежными учениками. Не из всех школа успела выбить ребенка. Который, просто, отказался здесь быть. У каждого свой дедушка. В конце концов, поражение это, просто, внутренний выбор. Как, впрочем, и победа. Простим им. Только не забудьте вглядеться в лица победителей. А Катя нашла себя. Она реализована. Успешна. Сильна. Уверена, что плата за успех оказалась не чрезмерна, а в самый раз, по ней. И то место (в душе) которым любят, не атрофировалось, просто планка стала повыше. Она целеустремленна и ясна себе etc. Перевод с одной жизни на другую состоялся. И кстати о переводах и успехах. Американцы, те так аннотировали «Как закалялась сталь» - история успеха молодого калеки. О. Усенков (20 Comments |Comment on this)
Thursday, October 21st, 2004
6:46 am	МОРСКОЕ МОРСКОЕ ...Было одиноко и я в темноте пошел к морю. Вкопал, стул у самой кромки воды, пил себе что-то из горлышка, наугад закусывал, хрустя колбасой с песком. Ночь была безлунной, море и небо сливались в чёрный квадрат, оставляя мне пару метров перспективы, считая от донышка бутылки. Я запоминал глотки, стараясь наподольше растянуть минуты первого опьянения, оно только и даёт возможность сделать "шаг в сторону от собственного тела". Шаг никак не удавался, наверное, просто, было некуда. А скоро стало и некому. Я ,наконец, забылся. Между мною и чёрным квадратом не осталось никого кто бы мог спросить: я ли смотрю в темноту или она смотрит на меня. Не говоря ответить..... .....В тот раз я попал ночью на берег каким-то лишним гостем странной компании. Мы жарили шашлык и я, неудачно повернувшись, вдруг увидел, что вокруг нас сотни людей, просто их было не слышно. Они толпились, но не мешали друг другу, как в странном танце. "Сцена" была снизу подсвечена пепельным светом, наверное, то тоже были мангалы. Они делали темноту небольшой, уютной и прозрачной - всё, просто, заканчивалось в паре метров от берега. Часть этих людей в длинных рубахах (арабские женщины?) медленно и так же тихо постоянно уходили в море и пропадали, пройдя им положенное... ....Я полюбил улочки, в конце которых обязательно видно море. Нас ведь всегда блазнит, даже на знакомой улице, а что если пойти дальше? А что там? Спустя жизнь нас уже пытает, а где, или как это кончается. Предки те, вообще, верили, что если уйти из дома и долго идти, не оборачиваясь, обязательно придёшь в смерть. Улочки, впадающие в море, соблазняют очевидностью ответа. Но это издали. И только однажды, пройдя по одной до конца, я узнал, зачем мне пришлось полюбить их. Море, как ответ, оказалось настолько грандиознее любых вопросов имеющих быть. Оно не ответило, оно просто милосердно отменило их. Если есть в этом мире доказательство, уподобительный образ Бесконечности = бессмертию, то я стоял перед ним - лицом к лицу. *** УШЕДШИЙ ИЗ ИЕРУСАЛИМА Умерший и воскресший хочешь домой? Душу свою вознесший, хочешь домой? Г.К.Честертон Я проснулся однажды в Иерусалиме. Припечатанные светом к золотистому камню стены напротив, зеленая ветвь да клочок неба сложились в букву. Имени её я не знал, но прочел верно. Она означала полноту всего. И было мне довольно и покойно. В написанном по-настоящему, прочесть можешь лишь то, что узнаешь в лицо. Иерусалиме, Иерусалиме, выросший из света и камня, опрокинутый в небо, полный тайных, единожды видимых, садов. Иерусалим – город окончательный. В него можно только подняться. Спустится? Там за Масличной горой вечносухие реки Иудейской пустыни, каждая своей пропастью, унесут тебя к Мертвому морю. Но есть, есть иной путь отсюда. Начало его на верхушке Масличной горы, той, что между смертью и Городом. Там, где начался День Восьмой. В месте Вознесения. У отпечатка стопы проплавившей камень. Не бойся. Как слепой, читающий книгу, коснись его рукой, и ты дотронешься до следа человеческого. В тот день отсюда да в небо, запахом жертвы благоприятной ушел запах водорослей гниющих в рыбацких сетях на Кинерете. Ушла к Отцу память о том, как, испугавшись страшного жука, ты кидаешься с плачем в мамины колени и всё захлебываешься: Има, Има… Вознесся вкус слез на губах и сами их струйки, обсыхающие на ветерке, пока сидишь в тени под маслиной, смотришь на Город и пальцем в теплой пыли пишешь стихи, что никто не прочтет. И вернулось нам Духом Святым. Одно стоило другого. Помнишь, как Ты плакал над Городом: Иерусалиме ,Иерусалиме…а Тебе самому до смерти было рукой подать. Ты мог тогда отказаться? И никто, никто не смел бы осудить тебя. Все было по честному. Только бы с икон Троицы исчезла чаша? На том месте, под твоими ногами, лежали древние гробы – костницы Мы потом нашли их. А на них, Господи, уже и тогда, до Креста, стоял крест. Бо Писание – едино. Тав - старого письма. Последняя буква азбуки. Знак конца. Смерть. Поэтому стоя здесь у кладбища на горе Масличной, где все только начнется, с надеждой и ликованием ждешь, что вот еще чуток и зашевелятся могильные камни и небо свернется в свиток. Ей, Господи, пробуди меня во Иерусалиме. Сохрани меня живым прохладным камнем, ставшим на место в Стену плача. А еще человеком, распластавшимся в букву на том камне. Не слиянно и не раздельно. Да сбудется Писание. *** Отче наш, заповедовавший нам эту молитву. Помилуй нас, Господи, ибо кто из нас, воистину, знает, кого зовем. Кто есть Имя, Царствие и Воля Твоя? В чем долг наш? Сможем ли мы есть хлеб твой насущный и пить чашу, которую ты пьешь. Потому да будут слова наши просто криком к тебе. Услышь нас. И да будет не как мы, а как ты думаешь. Ибо ад есть просто спасение, каким мы его выбираем сами. (Comment on this)
Sunday, October 3rd, 2004
6:11 pm	Последняя моя статья, вышедшая, к сожалению, в сокращенном виде, вот здесь. В жж опубликую первоначальный, некастрированный вариант. Образ солдата с младенцем Олег Усенков "Ты чего делаешь, чем занимаешься? Чего там у тебя происходит, шум какой-то". - "Да детей расстреливаю, сижу здесь" - «Альфа»!! Это «Альфа»... Мама мы отправляемся к Аллаху. Мы идем в Рай - Салам Аллейкум. Благословляю тебя, сынок. - Аллах Акбааар...» Из радиоперехватов «Воды не было, и мы все пили мочу. Мы все раздетые сидели, и террорист увидел у меня крестик на шее». В это время под окнами школы уже рвануло первый раз. Мальчишку потыкали стволом в грудь, вминая крестик в худое тело, потом потребовали: «Молись, неверный!» Саша Погребов крикнул: «Христос Воскресе!» И тогда бандиты стали бросать в переполненный спортзал гранаты... Из газет ...и я тоже из тех, кто плакал у телевизора. Воображая: одного, Господи, ну хоть одного бы спасти. А еще дорваться бы до тех и голыми руками, ломая кости, выдирая глаза из глазниц, рвать, кромсать, рвать… Выключал проклятый ящик (нельзя, не человеческое то дело видеть такое, сидя на диване)… и оставался смотреть. ( дальше ) (11 Comments |Comment on this)